Листва

Хожу себе по Марсу. Я бы лучше посидела, но оранжевую палатку на меху то ли сперли, то ли песчаной бурей унесло. Шерифа, тем более обычного участкового на Красной планете нет, так что взывать не к кому, да и вообще – был бы толк? В пустыне жить – некому выть. Жанна Хасановна вышла из-за дюны в чернобурковом малахае и в валенках на платформе. Холодало.

– Может, споешь? Для сугреву, – предложила я робко. – А я станцую.

– Ты, мать, совсем крышей съехала? – ласково сматерилась Жанна Хасановна. – Чай, не Земля тут тебе вообще уже. Там – пой, здесь тоже фанатки жить спокойно не дают. А я здесь от-ды-ха-ю! Ты вообще откуда взялась?

Я стушевалась:

– Мне Марс очень нравится. Тихо, холодно, цвет немаркий. А что? Ты против?

– Живи, – смилостивилась Жанна Хасановна. – Места много. Пробок нет, супермаркетов тоже. Никакого сельского хозяйства и чиновников со спецсигналами. Никаких террористов и глобализации. Пой не хочу. Мы тут с Элвисом недавно спели дуэтом, хреновато получилось.

– Почему? – поразилась я. – Оба гении…

– В том-то и дело. Только солировать умеем, друг друга не слышим, я его пнула валенком, он в меня плюнул жвачкой, еле из челки выцарапала, пришлось выстричь клок. Три месяца потом не разговаривали. Хотя парень он добрый, пусть и америкашка. Вон, смотри, идет.

Элвис полуспортивно бежал в направлении третьей по счету от востока дюны, что-то ненормативно выкрикивая на языке древних эллинов. Атласные клешА струились и сверкали.

– Чего это с ним? – шепотом спросила я, рефлекторно просыпав сигаретный пепел вперемешку с искрами на левый валенок Жанны Хасановны. (Она не заметила, ура.)

– Да опять статуэтку первого века давности, но нашей эры, на аукцион выставили. «Античный Э.» называется. Вот он и злится. Причем явно стырили из минус сто двадцать пятой жизни мальчонки. Мировая забава всех времен такая: мраморного Элвиса продавать.

– А чего злиться-то? Гордиться надо, за такие деньжищи бюстик торгуют, все ахают и восхищаются.

– Нос отколот, понимаешь? Девушки нынче продвинутые по медицинской части, подумать могут нехорошее, им невдомек, что за столько веков скульптурка вообще могла бы в булыжник яичной гладкости стереться, столько раз ее лобызали, поливали слезами, спать с собой укладывали и оттирали помаду щелоком или жидкостью Фейри. А так все на месте: подбородок, кок, губа нижняя, что характерно… А вот нос откололся. Тебе бы понравилось? Купят тебя мраморную, поставят на комод и давай обсуждать: уши большие, нос широкий, один глаз выше другого.

– Ничего не выше, – надулась я. – На себя посмотри, понаехавшая.

– Да я же абстрактно, – мелодично заржала Жанна Хасановна, – рада бы кого другого в пример привести, так никого ж нет. Ты да я. Ну еще Элвис… Хотя, говорят, в другом полушарии кое-кто проживает, потом расскажу. Некогда сейчас. Чао-чао. И кстати, понаехавшая здесь ты-ы-ы-ы-ы…

…Занялось красное утро. Время лениво текло сквозь дюны, осыпаясь ржавыми спиралями на манер инопланетной ДНК. Между двумя сигаретами я поняла, что никто и никогда не забацает мой мраморный поясной портрет и не выставит его на аукцион. И даже просто на семейный буфет не поставит. Не за что… Буду жить дальше с носом, ушами и глазами, какие уж есть.