Записки из подстолья
Мне было лет пять, мы тогда недолго жили в коммунальной квартире, в ожидании новой. Наша семья занимала две комнаты, а в третьей обитала Софья Моисеевна, да-да. Портниха. Класса люкс, как я теперь понимаю. Те полтора года, что мы соседствовали, я помню очень хорошо, потому что проводила в комнате Софьи Моисеевны по три-четыре часа чуть ли не каждый день. А то и больше, хотя мама регулярно устраивала мне интеллигентную трепку в виде выговора: нельзя так долго сидеть в гостях!
В детсад я не ходила; только что родилась сестренка Иришка, и мама воспользовалась возможностью не водить меня в “учреждение”, ибо все внешние микробы и вирусы цеплялись ко мне со страшной силой. К тому же я в том возрасте пользовалась исключительно левой рукой, а у воспитательницы образца 1958 года был особый прием борьбы с «неправильными» детьми: на садовских трапезах и занятиях мою левую ручонку привязывали голубой атласной ленточкой к левому же боку, чтобы я задействовала нужную руку; ужасное воспоминание детства, породившее во мне тихое упрямство на всю последующую жизнь.
…Соседка выходила поздним утром на кухню сварить кофе, уносила чашку в свою комнату и оттуда стучала в стенку, за которой стоял мой диванчик. Я начинала лихорадочно убирать книги и карандаши, коими занималась в утренние часы, пока мама возилась с вредной сестренкой, красивой, как ангел (она и сейчас хороша: натуральная блондинка с огромными зелеными глазами, чернущими ресницами и нежной розовой кожей, но зараза до сих пор), и оручей, как дьяволенок. Мама шипяще предупреждала меня: только на полчасика! – а я уже неслась по длинному коридору сталинской квартиры к заветной двери. Софья Моисеевна давала мне вазочку с изюмом и кусочек гематогена, усаживала на рыхлый диван в плюшевых подушках-думочках, а сама неспешно смаковала кофе, глядя на меня сливовыми глазами, утопающими в решеточке морщин, ужасно старой она мне казалась… А потом доставала из шкапа куски материи, раскладывала на обширном столе, занимавшем чуть ли не половину комнаты, брала огромные ножницы с разновеликими кольцами (два кольца, два конца, посередине гвоздик?). Мне давали подержать кусочек мела и разрешали подбирать лоскутки. Ох, какие это были лоскутки! Мягкие панбархатные, шуршащие крепдешиновые и крепжоржеттовые, колючие тафтовые, холодные и текучие шелковые, распадавшиеся на нитки, если хорошо подергать… Простонародных ситцев, мадаполамов и сатинов, а также фланелек-бумазеек у Софьи Моисеевны не водилось, она не шила постельного белья, детских распашонок и банальных ночнушек, бралась только за парадные платья, блузки и юбки вкупе с жакетками сановных дам. К ней всегда была очередь-запись.
Если мама позволяла мне пойти к соседке в вечернее время (это бывало редко), то местом моего обитания служило подстолье. Стол накрывался огромной скатертью цвета сомо, с кистями. Софья предупреждала меня, что сидеть нужно тихо: скоро появятся «заказчицы». Дамы мне казались роскошными, они вкусно пахли и были обалденно красивы: малиновые рты, черные брови, высокие прически или барашковые тугие «химические» завитки. Броши! Браслеты! Бусы! У некоторых даже часы! И туфли (Софья Моисеевна не признавала гостей в тапках, проходите-проходите, разуваться не надо, дамы снимали только резиновые каблукастые боты, если была непогодь). Туфли с перепонками, шнурочками-бантиками, на гнутых каблуках, с кожаными пуговицами и железными пряжками, где они такие брали? На улице народ обретался в крайне непрезентабельных баретках и войлочных на резиновом ходу ботинках, зимой вообще только в валенках, Урал! Хоть и Южный. Напомню: дамы были сановные, жены и дочери местных парт- и профбоссов и заводских больших начальников. Еще артистки из местного театра. Еще чиновницы высокого ранга. Служительницы прилавка и торговых баз. Супруги врачей и юристов: в нашем престижном по провинциальным меркам доме на втором и третьем этажах были богатые двери с латунными табличками «Дантист такой-то», «Адвокат такой-то», «Врач-акушер такая-то». На дверях – диковинные «глазки» и почему-то всегда предупреждение «Осторожно, злая собака», хотя собак точно не было, разве что у акушерки – злая кривоногая ушастая мелочь, отдаленно напоминающая пса. И даже учительницы посещали нашу соседку (видимо, тогда зарплата педагога позволяла носить кожаные туфли и обшиваться у Софьи Моисеевны).
Дамы говорили о непонятном, раздевались и одевались в неготовое, топтались по полу, переступая ногами в чулках с толстым черным швом сзади, щелкали пуговицами, кнопками и крючками. А я наблюдала за ними (в основном за их ногами) сквозь разлохмаченные и местами заплетенные мною же в косички скатертные кисти. Софья Моисеевна никогда не ругала меня за эти художества, только иногда усаживала расплетать и расчесывать кисти редким гребнем. Говорила она вообще очень мало, голос заменяло стрекотанье машинки и шуршанье ткани, мне этого было достаточно, я и сама была молчаливым ребенком…
Богатые лоскутки доставались мне, я пыталась шить из них платья куклам, но безудержное чтение не оставляло времени, а неправильные руки-крюки сопротивлялись – как выяснилось, навсегда. (Шить я так и не научилась, за исключением единственного шедеврального опыта, о котором не сейчас.) А вот просто перебирать свои шуршащие и цепляющиеся за пальцы сокровища, любовно уложенные в подаренную Софьей же жестянку от какого-то дореволюционного печенья, мне нравилось. Я долго ее хранила.
…Мы собирались переезжать на новую квартиру, а Софья Моисеевна уехала еще раньше. Куда – не знаю. Много позже спросила маму об этом; туда – ответила мама. К своим. За границу. Как Софья ухитрилась в 59-м перебраться к своим, туда, мне до сих пор неведомо. Уезжая, портниха оставила моей маме свою машинку «Зингер», на чугунной раме, с выдвижным длинным ящичком сбоку и широкой решеткой-педалью снизу, с табличками, вензелями, златом-серебром по черному. И запас лоскутков для меня. А шить она научила мою молодую маму еще раньше. Щедрый подарок служит подтверждением версии об отъезде «туда», не стала бы Софья Моисеевна расставаться со своим орудием производства, переезжая в какой другой город Страны Советов.
Софьимоисеевнин «Зингер» жив до сих пор. Шьет исправно. Не только благодаря своему происхождению, но и по причине золоторукости моего папы, который, как мне мнится, мог собрать и самолет, королевство маловато было :)
…Соседка выходила поздним утром на кухню сварить кофе, уносила чашку в свою комнату и оттуда стучала в стенку, за которой стоял мой диванчик. Я начинала лихорадочно убирать книги и карандаши, коими занималась в утренние часы, пока мама возилась с вредной сестренкой, красивой, как ангел (она и сейчас хороша: натуральная блондинка с огромными зелеными глазами, чернущими ресницами и нежной розовой кожей, но зараза до сих пор), и оручей, как дьяволенок. Мама шипяще предупреждала меня: только на полчасика! – а я уже неслась по длинному коридору сталинской квартиры к заветной двери. Софья Моисеевна давала мне вазочку с изюмом и кусочек гематогена, усаживала на рыхлый диван в плюшевых подушках-думочках, а сама неспешно смаковала кофе, глядя на меня сливовыми глазами, утопающими в решеточке морщин, ужасно старой она мне казалась… А потом доставала из шкапа куски материи, раскладывала на обширном столе, занимавшем чуть ли не половину комнаты, брала огромные ножницы с разновеликими кольцами (два кольца, два конца, посередине гвоздик?). Мне давали подержать кусочек мела и разрешали подбирать лоскутки. Ох, какие это были лоскутки! Мягкие панбархатные, шуршащие крепдешиновые и крепжоржеттовые, колючие тафтовые, холодные и текучие шелковые, распадавшиеся на нитки, если хорошо подергать… Простонародных ситцев, мадаполамов и сатинов, а также фланелек-бумазеек у Софьи Моисеевны не водилось, она не шила постельного белья, детских распашонок и банальных ночнушек, бралась только за парадные платья, блузки и юбки вкупе с жакетками сановных дам. К ней всегда была очередь-запись.
Если мама позволяла мне пойти к соседке в вечернее время (это бывало редко), то местом моего обитания служило подстолье. Стол накрывался огромной скатертью цвета сомо, с кистями. Софья предупреждала меня, что сидеть нужно тихо: скоро появятся «заказчицы». Дамы мне казались роскошными, они вкусно пахли и были обалденно красивы: малиновые рты, черные брови, высокие прически или барашковые тугие «химические» завитки. Броши! Браслеты! Бусы! У некоторых даже часы! И туфли (Софья Моисеевна не признавала гостей в тапках, проходите-проходите, разуваться не надо, дамы снимали только резиновые каблукастые боты, если была непогодь). Туфли с перепонками, шнурочками-бантиками, на гнутых каблуках, с кожаными пуговицами и железными пряжками, где они такие брали? На улице народ обретался в крайне непрезентабельных баретках и войлочных на резиновом ходу ботинках, зимой вообще только в валенках, Урал! Хоть и Южный. Напомню: дамы были сановные, жены и дочери местных парт- и профбоссов и заводских больших начальников. Еще артистки из местного театра. Еще чиновницы высокого ранга. Служительницы прилавка и торговых баз. Супруги врачей и юристов: в нашем престижном по провинциальным меркам доме на втором и третьем этажах были богатые двери с латунными табличками «Дантист такой-то», «Адвокат такой-то», «Врач-акушер такая-то». На дверях – диковинные «глазки» и почему-то всегда предупреждение «Осторожно, злая собака», хотя собак точно не было, разве что у акушерки – злая кривоногая ушастая мелочь, отдаленно напоминающая пса. И даже учительницы посещали нашу соседку (видимо, тогда зарплата педагога позволяла носить кожаные туфли и обшиваться у Софьи Моисеевны).
Дамы говорили о непонятном, раздевались и одевались в неготовое, топтались по полу, переступая ногами в чулках с толстым черным швом сзади, щелкали пуговицами, кнопками и крючками. А я наблюдала за ними (в основном за их ногами) сквозь разлохмаченные и местами заплетенные мною же в косички скатертные кисти. Софья Моисеевна никогда не ругала меня за эти художества, только иногда усаживала расплетать и расчесывать кисти редким гребнем. Говорила она вообще очень мало, голос заменяло стрекотанье машинки и шуршанье ткани, мне этого было достаточно, я и сама была молчаливым ребенком…
Богатые лоскутки доставались мне, я пыталась шить из них платья куклам, но безудержное чтение не оставляло времени, а неправильные руки-крюки сопротивлялись – как выяснилось, навсегда. (Шить я так и не научилась, за исключением единственного шедеврального опыта, о котором не сейчас.) А вот просто перебирать свои шуршащие и цепляющиеся за пальцы сокровища, любовно уложенные в подаренную Софьей же жестянку от какого-то дореволюционного печенья, мне нравилось. Я долго ее хранила.
…Мы собирались переезжать на новую квартиру, а Софья Моисеевна уехала еще раньше. Куда – не знаю. Много позже спросила маму об этом; туда – ответила мама. К своим. За границу. Как Софья ухитрилась в 59-м перебраться к своим, туда, мне до сих пор неведомо. Уезжая, портниха оставила моей маме свою машинку «Зингер», на чугунной раме, с выдвижным длинным ящичком сбоку и широкой решеткой-педалью снизу, с табличками, вензелями, златом-серебром по черному. И запас лоскутков для меня. А шить она научила мою молодую маму еще раньше. Щедрый подарок служит подтверждением версии об отъезде «туда», не стала бы Софья Моисеевна расставаться со своим орудием производства, переезжая в какой другой город Страны Советов.
Софьимоисеевнин «Зингер» жив до сих пор. Шьет исправно. Не только благодаря своему происхождению, но и по причине золоторукости моего папы, который, как мне мнится, мог собрать и самолет, королевство маловато было :)
